Главная Книжная полка Максим Жаров. "Испанское море"
003_5.gif


Максим Жаров. "Испанское море"

PDF Печать
Автор: Максим Жаров
Дата публикации: 20.10.2006 17:39

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Из записок графа Пенальбы

При рождении я получил громкое и славное испанское имя — дон Педро Франсиско Фернандес де Кастро, хотя родился и вырос во Фландрии. Дело в том, что мой отец дон Франсиско Фернандес де Кастро де Валенсуэла граф де Пенальба принадлежал к одному из самых известных родов в Испании, и был знатным андалузцем, а мать принадлежала к старинной бургундской знати. Имение отца в Испании, то есть наша родовая вотчина, деревня Пенальба находилась рядом с имением Фуэнтес, которое принадлежало аристократическому роду Гусманов. Отец хорошо знал и дружил с отпрысками этой славной фамилии грандов, в том числе с доном Хуаном Карлосом де Гусманом маркизом Фуэнтес, вместе с которым плечом к плечу сражался во Фландрии, и в полку которого был капитаном. Во время одной отчаянной атаки дон Хуан, гарцевавший впереди строя, был смертельно ранен, и через день умер на руках у моего отца. Этот Гусман, мир его праху, был из знаменитого рода Медина-Сидония, поэтому его наследником стал дон Гаспар де Гусман герцог де Медина-Сидония. Однако этот вельможа не хотел отправляться во Фландрию, чтобы встать во главе доставшегося ему по завещанию пехотного пока, набранного и содержащегося на деньги его покойного кузена. Так мой отец стал полковником.

Однажды отца вызвали в Брюссель, где он получил предписание выехать в Мадрид. Затем пришло письмо, где он информировал меня и мать, что срочно отбывает к новому месту службы в Западные Индии. Хотя граф неоднократно писал нам потом, и приглашал приехать к нему, сделать это было никак невозможно. Матушка была слишком больна, и не было никакой надежды на ее выздоровление. Я писал об этом отцу, но он отвечал, что не может бросить доверенную ему важную миссию в колониях, и просил позаботиться о матери. Каюсь, но в те юные годы я не мог все время сидеть у изголовья медленно увядающей. Во мне кипела жизнь, которая входила в противоречие с надвигающейся смертью.

Особой моей страстью было фехтование, которым я начал заниматься с шести лет. Сначала с камердинером Николасом, потом с отцом, а после его отъезда с разными учителями, которых в Брюсселе было предостаточно, в том числе и заезжих. Это была единственная отдушина, поскольку из-за болезни матери я не мог поступить на службу в армию, хотя меня и приглашали волонтером. Через два года матушка скончалась. После этого я бы мог начать ту военную карьеру, к которой рвался уже много лет, но вдруг снова получил приглашение от отца приехать к нему в Новый Свет. Затем еще несколько писем, где он настойчиво просил оставить Европу и дать ему возможность обнять меня. Я, по правде сказать, не очень рвался за океан, ведь война была совсем близко, о чем и писал отцу. Однако дон Франсиско становился все настойчивее и настойчивее, заманивая меня безграничными возможностями, которые открываются для карьеры молодого дворянина за океаном, где у него, к тому же, имеется отец на довольно высокой должности. В конце концов, через пару лет уговоры возымели свое действие, и после участия в качестве волонтера в одной из кампаний, я твердо решил порвать с Европой, и отправиться в Америку.

Меня сопровождал мой старый камердинер Николас, занимавшийся с детства моим воспитанием. Он был валлоном, бывшим солдатом, служившим то французам, то испанцам, то голландцам. А чему может научить отставной вояка, только хорошо сидеть в седле, прилично стрелять, да ловко управляться шпагой, что он и сделал. Собрав в дорогу денег и еды, и поручив оставшееся хозяйство на нашего управляющего Лоренса, мы быстро добрались до Дюнкерка. В то время этот порт еще принадлежал королю Филиппу IV, впрочем как и вся Фландрия, Артуа и Эно, поэтому сесть там на судно идущее к берегам Испании, не составило труда. Нужно признать, что плавание предстояло довольно опасным, но знаменитые каперы и приватиры Дюнкерка, служащие верой и правдой Его Католическому Величеству, не боялись ничего. Они то и дело приводили в порт захваченные французские и английские суда, да и вообще были настоящими хозяевами в Ла-Манше. Тот день, когда мы добрались до Дюнкерка, не стал исключением.

- Что за суматоха, любезный? — спросил я у бегущего буржуа.

- Как, вы не знаете? Да это капитан Жак Фонтанж привел в порт пару французских кораблей.

- А... Простите, кто это... Жак Фонтанж?

- Странно, с виду вы наш, да и разговариваете как фламандец, а не знаете самого знаменитого нашего капера? — сказал буржуа, с недоверием посмотрев на меня.— Уж не шпион ли вы?

- Мой господин приехал из далекой провинции, так что не знает героев моря,— вступился за меня мой камердинер.— А ты, братец, лучше держи язык за зубами, если не хочешь хорошей трепки. Не дай Бог мой горячий господин подумает, что ты хотел его оскорбить...

- Что вы, что вы...,— только и молвил буржуа, скрывающийся в переулке, часто оглядываясь.

- Зачем ты так Николас, неужели я сделал бы что-нибудь плохое этому милому прохожему, который теперь будет думать, что все приезжие из провинции молодые дворяне грубы и неотесанны, и только и мечтают о том, чтобы проткнуть его толстый живот.

- Просто я слишком хорошо знаю вашу милость. Чуть что вы хватаетесь за шпагу, которой орудовать вас научил еще ваш батюшка, да и я имел неосторожность преподать вам пару уроков. Словом если бы вы не посещали курсы того заезжего сумасшедшего итальянца, я был бы более спокоен. Но этот чертов миланец научил вас такому, что идет вразрез со всеми нормальными представлениями о шпаге. Похоже, что вы среди его пары учеников были самым впечатлительным. Никто, кроме вас не воспринял его уроки так близко к сердцу. А поскольку вы уже не раз применяли его несуразную манеру фехтования на практике, я делаю вывод, что вам заколоть оскорбителя, также легко, как принять причастие.

- Напрасно ты строишь из меня матёрого бретера,— сказал я Николасу.— Мне не так много лет, чтобы владеть шпагой безукоризненно. Так что, я не очень-то обольщаюсь по этому поводу. Уж, поверь.

- Хорошо, что вы понимаете это, молодой господин. Да вот только тому, кого вы протыкаете, нет дела до всего этого. Я же видел, как после уроков у этого проклятого итальяшки, вы обставили всех в фехтовальном зале мэтра Туше в Брюсселе. И неважно, что вашу манеру признали неправильной и отвратительной, и даже выгнали вас с курсов. Вы все равно всех победили, а это и есть самое главное на войне, когда ставкой является жизнь. Так зачем врать самому себе?

- Мой старый добрый Николас. Не хочешь же ты уверить меня, что я в свои 18 лет уже достиг высшего мастерства в фехтовании?

- Нет, молодой господин. Я не могу назвать эту дьявольскую манеру драться на шпагах, которую вы переняли от этого безумного монаха-иезуита, приехавшего с Востока, фехтованием. Это бой без правил, и наследнику такой знатной фамилии как Кастро, совсем не к лицу такая манера. Однако, как старый солдат, я понимаю, что во время сражения никому нет дела до того, в какой школе фехтования вы обучались, и какая у вас манера. Там главное победа. К тому же кто бы мог подумать, что этот монах знает столько тайных приемов.

- Да, отец Франческо был превосходным учителем… Жалко, что я не смог полностью научиться его странной манере. Но давай оставим этот спор, и просто пойдем в порт, чтобы как и все поглазеть на корабли, которые привел этот доблестный капитан Фонтанж.

- Да, мы так и сделаем, к тому же нам туда и нужно, чтобы нанять корабль до Испании. Но все же рискну заметить, молодой господин, что главное не манера фехтования. Главное, что этот монах научил вас побеждать. Ведь именно за это все ваши друзья стали звать вас не иначе как Быстрый Клинок.

- Да это они в шутку меня так назвали, Николас.

- Нет, мой господин, такие прозвища просто так не даются. Здесь скромность не нужна. Вы действительно кое-чего добились. Уж поверьте мне старику. Я хорошо знаю о тех четырех дуэлях, в которых вы участвовали, и о дюжине стычек, после которых вы единственные из ваших друзей уходили с поля боя на своих ногах. А наши военные вылазки во время прошлогодней кампании, а то как вы закололи молодого немецкого князя...

- Оставим это, Николас, и давай пойдем к порту. Хорошо, пусть я самая великая шпага королевства, но давай сходим посмотреть на трофеи этого храбреца Фонтанжа.

Сделать это было легко, поскольку нужно было на улицах лишь придерживаться людского течения, неумолимо вынесшего нас на пристань. Бедный Дюнкерк, он всегда переходил из рук в руки. Последний раз мы отбили его у французов в 1654 году, в то же время, когда захватили и Рокруа. Однако через четыре года французы снова вернулись, теперь уже навсегда. Но в тот день, когда мы были там ничто не предвещало дальнейших неутешительных событий, и все радовались успеху местных каперов приведших два французских рыбацких судна.

- Тоже мне победа, захватить рыбаков,— непроизвольно вырвалось у меня.— Вот если б это были военные корабли...

- Вы очевидно не любите свою родину,— сказал противного вида господин, одетый во все черное.— Вам не нравятся победы нашего короля?

- Причем тут король, если действовали каперы?

- Так вы и против короля, и против каперов?

- Прекратите, пока я не задал вам хорошую взбучку. Я дворянин, и хотя еще молод, но уже успел поучаствовать в военной кампании под знаменами нашего монарха, а вот вы наверняка в это время не отрывали свою толстую задницу от кресла в кабинете.

Моя тирада, произнесенная с пылом, присущем всему молодому, заставила господина противной наружности сначала задохнуться от негодования, потом побагроветь от злости, а потом выдохнуть: «Да я тебя сейчас...». Однако в этот момент мой камердинер сразу пришел мне на помощь.

- Уважаемый, не нужно горячиться. Перед вами сын испанского гранда, который отбывает к мадридскому двору к своему отцу. Не нужно раздувать пожар там, где его нет. Мы сейчас уйдем, и забудем о досадной перепалке. Вот и славно. Успокойтесь, мы не в обиде... Надеюсь и вы также... понимаете, что все это недоразумение...

Пока человек с противной наружностью соображал, Николас потянул меня за рукав и мы активно влились в людской поток, чтобы вынырнуть в другом месте пристани.

- Зачем, зачем вы устраиваете эти ссоры, когда сразу видно, что этот тип городской чиновник. Что ему только стоит крикнуть сражу, как не оберешься неприятностей. Пойдемте лучше поищем нужный нам корабль до Испании.

- Знаешь, что Николас. Давай во избежание подобных сцен, ты сам найдешь корабль, договоришься о цене, а я лучше подожду тебя в какой-нибудь таверне.

Узнав у местных жителей, где тут есть приличное заведение где-нибудь поблизости, мы договорились о встрече. Место, где мне нужно было ожидать Николаса называлась «Старая пушка». Я действительно быстро его нашел, поскольку у входа стояло то самое, большое и ржавое, от чего произошло и название.

Зайдя внутрь, я к своему удивлению я не обнаружил там матросского притона, как опасался. И заказав вина стал дожидаться своего старого камердинера. Однако через четверть часа вместо него ввалилась толпа возбужденных моряков, которые стали сдвигать столы.

- Сударь, вам лучше покинуть этот погребок, поскольку команда «Летящего» решила именно тут обмыть свои призы. И боюсь вам не понравится наша шумная компания,— нагло сказал мне некий здоровяк с перевязанным глазом, буквально нависая над моим столом.

- Извините, любезный, но я назначил здесь встречу и не могу уйти.

- Ха, ха, ха! Вы слышали он назначил тут встречу. А я говорю, молодой человек, что сейчас сюда придет сам капитан Жак Фонтанж, и лишние субъекты нам тут не нужны.

В моих глазах потемнело от злости. Я моментально понял, что без стычки тут не обойтись. Слава Богу, что моя горячая испанская кровь разбавлена рассудительной фламандской. Я могу вспыхнуть как порох, но также быстро и прогореть. Быстрее, чем это можно себе представить. Может быть именно это придает мне самое необходимое для любого фехтовальщика — злость и холодный расчет. Однако я не сношу обид, и ничего не прощаю просто так, поэтому принялся оценивать обстановку. Кроме грубияна, который был очевидно кем-то вроде офицера, я насчитал краем глаза еще с дюжину матросов.

Затевать ссору в такой ситуации было бы верхом безумия, но в то же время и прощать такую мерзость нельзя. Если учесть, что все они расслаблены после удачного похода, то их боеспособное количество можно смело уменьшить втрое. Если начать действовать энергично... Но, как потом я встречу Николаса? Да, потасовку придется отменить.

Я нашел в себе силы молча встать, и под общий хохот пойти к выходу, уговаривая себя, что плебей не может оскорбить потомственного дворянина. Пусть теперь Николас попробует обвинить меня в невыдержанности. Ничего подожду его у выхода.

Я было уже совсем собрался выйти, но моим планам осуществиться не удалось. На свете бывают такие люди, которым мало того, что они добились своего, им еще нужно унизить. Таких я ненавижу, и называю — хамами. Вне зависимости от происхождения. Одного из них, причем из титулованного дворянского сословия, я уже имел возможность проучить. Это был некий маркизик, чей отец купил этот титул за деньги. Именно за деньги, поскольку у простого дворянина есть еще возможность приобрести титул кровью на службе у короля. Но этот буржуа из чиновников высшего ранга именно купил себе маркизат. Он, думал что в придачу к нему получил и благородное происхождение. Но сын кухарки не может в одночасье стать дворянином, также как и ее внук. Это известно всем, кроме самих новотитулованных. Но, почему-то, именно они ведут себя так, словно родились принцами или владетельными князьями. А как может вести себя плебей, на которого свалился титул — только по-хамски. Они считают, что именно так и ведут себя все принцы. Этим они пытаются заменить то достоинство, и обоснованную гордость за подвиги своих предков, которую имеет любой потомственный дворянин.

Лучше всех этот вопрос понимает Мальтийский орден, который не принимает в рыцари новоиспеченных дворян. Чтобы стать кавалером французу нужно иметь восемь поколений благородной крови, от немцев требуется предъявить доказательства их происхождения по шестнадцати поколениям, а от испанцев и итальянцев — по четыре. Я это так хорошо знаю, поскольку сам подумывал стать носителем черного плаща с белым крестом. Мне говорили, что такие строгости нужны потому, что паршивая овца дерется только за свой желудок. Но не смотря на это в виде исключения в орден принимали и овец, но, естественно, только не в рыцари. Хотя бывали случаи... Но это скорее исключения, когда за военные подвиги плебеи становились мальтийскими кавалерами с особого разрешения Римского папы или Генерального орденского капитула, и то только «кавалерами по милости» без права голоса на общих собраниях.

Итак, я уже почти вышел из «Старой пушки», когда за моей спиной прозвучало такое замысловатое грязное ругательство, которое затрагивало то, что отсутствует у хама, и то, что для дворянина важнее всего — честь. Есть предел даже самой большой выдержке, и есть предел издевательствам. Я остановился посредине зала. Я знал, что их очень много для одного, даже такого ловкого как я. Я знал, что если ввяжусь, то скорее всего буду убит, и никогда не увижу ни Нового Света, ни отца, но я не простолюдин, и не могу покорно сносить хамство. Я остановился, чтобы выполнить свой долг — умереть за свое имя, за дворянскую честь, и чтобы не опозорить трусостью имен всех своих многочисленных доблестных предков, как учил меня мой отец. Мысленно исповедавшись, я целиком вверил себя во власть Богородицы. Ну ладно, раз вы не знаете предела и живете как скоты, то и умрете, как собаки. Я вынул шпагу из ножен и обернулся. Однако этот мой поступок только развеселил их еще больше.

- Хочешь поиграть, сосунок,— сказал одноглазый здоровяк.— Давай поиграем.

Он тоже вынул шпагу. А я сразу вспомнил слова своего итальянского учителя фехтования: «Мало иметь храбрость в собственном сердце, нужно посеять страх в сердце противника. Если этого не можешь, то посей злобу. Тот кто сердится — всегда проигрывает тому, за кого правда, и у кого холодная голова».

- На твоем месте я бы поостерегся ставить на кон свой последний глаз,— сказал я обращаясь к здоровяку.— Видно тебя прельщает закончить свою жизнь в упряжке слепцов? Или с глазом ты потерял половину мозгов?

Как это принято у плебеев, его же матросы загоготали моей грубой шутке громче всех, поэтому я сразу добился желаемого результата. Единственный глаз здоровяка налился кровью, и испустив звериный рык, бугай ринулся на меня, сделав неуклюжий выпад. Я увернулся легким движением туловища, и мой противник сам с легкостью насадился на мою шпагу, словно большой жук. Клинок прошел насквозь через его грудь, и через мгновение кровь хлынула у него из раскрытого рта. В этот момент я резко выдернул шпагу, так что кровь прыснула из груди на меня, и он упал. Не для кого не было никакого сомнения, что здоровяк мертв.

- Господа, вы были свидетелями оскорбления и честного поединка, так что...

Но не успел я договорить, как еще двое обнажили свои шпаги.

- Ну молокосос, берегись!

Я едва сумел отстраниться от одного и отбить другой клинок, так остальные моряки также обнажили оружие. Время слов прошло. Я хорошо понимал, что имел дело не с разозлившимися помесными дворянами, не с учениками в фехтовальном зале, а с каперами, которые научились приемам боя в абордажных схватках, не под руководством учителей из Италии. «Хочешь победить — рискуй и побеждай быстро»,— эти словам моего учителя из Милана сразу всплыли у меня в голове. Я сделал свой первый выпад согнувшись в три погибели, так что сразу несколько клинков прошли у меня над головой, зато мой достиг цели. Не вынимая его, я сделал поворот, так что еще несколько шпаг и рапир вонзились в проткнутого мною матроса. Вот теперь упершись в него ногой я высвободил шпагу, и сразу нанес еще несколько ударов, один из которых пришелся по руке, другой — по плечу. Затем отступление, внезапная атака, снова отступление и снова атака. Я все время перемещался, извиваясь всем телом, уходя от летевших на меня лезвий и нанося ответные удары. Моя тактика состояла в том, чтобы не отбивать клинки, направленные на меня, а сворачиваться от них, и разить противника. Так намного быстрей и эффективней, но и намного рискованней, если не сказать большего. Не пытайтесь повторить мою манеру, вызванную особым случаем, если фехтуете меньше десяти лет, и тем более если не знаете школы итальянских мастеров, а учились драться во дворе. Однако в тесном помещении успешно проделывать подобные трюки весьма утомительное занятие, особенно когда на тебя нацелено слишком много клинков. Конечно же я получал ранения, как без них. Только в дешевых рыцарских романах герои выходят без царапины, на мне же их было наверное с полдюжины. Когда сворачиваешься, то они неизбежны, и чем больше их становится, тем больше льется твоя кровь и тем меньше у тебя силы.
Мои противники видели, что мне все труднее уходить от их выпадов, поэтому я подобрал у одного из поверженных дагу, а это верный признак того, что человек либо плохой фехтовальщик, либо слишком неуклюж. Ведь дага или кинжал для левой руки не помогут если сражаешься с тем у кого лишь одна шпага. Наоборот, это только ухудшает дело. Но мне выбирать не приходилось. Я чувствовал, что во многих местах под камзолом у меня течет кровь, но не знал насколько серьезны мои раны, а это уже хороший признак, и это меня успокаивало.

Итак, я стал отбиваться двумя руками, и медленно отходить к выходу. Силы были на исходе, но и противников значительно поубавилось. Меня атаковали лишь четверо. Может потому, что я их еще не ранил, может потому, что это были самые лучшие бойцы, а может просто из-за того, что это было предельное число, которое ограничивалось помещением трактира. Теперь мне было не до «выкрутасов», как их называл Николас. Я классически орудовал поочередно шпагой и дагой, уже не помышляя о лихих атаках. Мои противники с самого начала не были первой свежести, а теперь их выпады были уже почти не опасны.

Когда я почувствовал, что вступил на лестницу, ведущую к выходу, это сразу придало мне силы. Завладев выгодной позицией я мог уже не опасаться за свою жизнь. Я специально сделал несколько шагов вверх, так что передо мной оказался лишь один противник. Он мог разить лишь мои ноги, зато его голова была под моим прицелом. Кончилось это тем, что он пропорол мне сапог, а в ответ получил скользящий удар по щеке. Сильно брызнула кровь, он вскрикнул, и ретировался.

Наступила пауза, во время которой трое оставшихся глупо переглядывались выясняя, кто из них пойдет по лестнице на меня. В этот момент с высоты уже дюжины ступенек я успел сделать быструю рекогносцировку. Восемь или девять каперов, еще несколько минут назад чувствовавших себя непобедимой армадой, либо ругаясь перевязывали раны, либо стонали на полу.

- Господа, предлагаю завершить наш поединок по-доброму,— сказал я делая несколько шагов по ступенькам вверх к двери.— Всем спасибо за участие, рад был знакомству, надеюсь теперь вы поостережетесь хамить настоящим благородным дворянам. Желаю всем здоровья, оно вам понадобится. Адью!

С этими словами я повернулся, чтобы преодолеть оставшиеся ступеньки к свободе, но тут же замер... Надо мной в дверях стояли трое. По виду моряки. Их вид был растерянный, а в глазах читался один вопрос? Что тут происходит.

- Разрешите пройти, господа! — сказал я, сделав несколько шагов вверх. Они расступились, но в этот момент снизу раздался крик.

- Хватайте его, не дайте ему уйти!

Однако входившие все еще не могли сообразить в чем дело, да и хватать окровавленного человека в обнаженной шпагой в руке и дагой в другой, с которых стекала кровь, не очень-то хотелось. Так я оказался у двери, где мне неожиданно преградила путь чье-то фигура в плаще.

- Что тут произошло, отвечайте,— сказала фигура, расставив широко ноги и уперев руки в бока.

Было ясно, что подошла другая часть команды проклятого капитана-капера Фонтанжа, и даже возможно это он сам.

- Сударь, произошло недоразумение. У меня тут была назначена встреча...

- Сейчас разберемся, стойте,— приказал он, хватая меня за плечо.

От этого его «стойте» и тем более «разберемся» веяло могилой, да к тому же мое плечо, куда легла его рука, было ранено. Я сразу сообразил, что стоит только выйти кому-нибудь снизу, как меня в лучшем случае сдадут страже, и я надолго сяду в тюрьму за нанесения массовых телесных повреждений героям войны на море, а в худшем меня порешат прямо тут, перед «Ржавым якорем», сами эти герои. Собрав последние силы, я выронил дагу, сбросил его руку с плеча, вывернул ее, и выхватив у него из-за пояса пистолет, отпрыгнул в сторону. Весь в царапинах и крови, со шпагой в правой и пистолетом со взведенным курком в левой, я стал медленно отступать по улице назад и считать своих новых противников. Их было восемь. Грубое обращение с их главарем не пришлось им по вкусу, они ощетинились рапирами, шпагами и большими ножами.

- Держите его, он перерезал всех наших! — раздались голоса от двери в кабак.— Боцман убит, шкипер потерял глаз... Дайте ему хорошенько.

Матросов не нужно упрашивать. Они смело пошли на меня.

- Стойте! Я не никому не хотел причинять вреда. Я один. Я не хотел ни с кем ссориться...

- Вред! Он, вред! — снова раздались крики.— Он первый напал и убил боцмана.

- Давайте разойдемся по-хорошему,— еще раз неуверенно предложил я.— Первый кто приблизится будет застрелен.

Однако моряки неожиданно встретили мои слова смехом, который, как эхо, раздался и сзади меня. Я обернулся и увидел, что и там стоят еще примерно столько же матросов. «Ну вот и все»,— пронеслось у меня в голове. Все пути были отрезаны и мне лишь оставалось прижаться спиной к стене дома, и постараться не уронив свою честь, продать свою жизнь как можно дороже. Оставалась еще слабая надежда на то, что кто-нибудь из горожан сообщит в полицию, и мне удастся спасти свою жизнь, попав в тюрьму.

Пока вокруг меня медленно образовывался полукруг, я вспомнил одно из наставлений моего итальянского учителя фехтования: когда дела совсем плохи, покажи вид, что тебя они не касаются. Я вынул из-за пояса кожаные перчатки и демонстративно беспечно натянул их. Затем встал в боевую позицию. Думать о прорыве было не реально. Их было слишком много, поэтому я стал выбирать себе первую жертву, которая, впрочем, нашлась сама.

- Дайте мне попробовать,— сказал их главный.— Неужели этот мальчишка сразил нашего могучего боцмана. Может, ты владеешь каким-то особым приемом. Так научи.

Он обнажил шпагу и стал приближаться. Я положил пистолет на стоящую рядом бочку, и сделал специально неуклюжий выпад.

- Да он просто цыпленок,— сказал предводитель, легко отбивая мою шпагу.— Не понимаю, как ему...

Но я уже сделал глубокий двойной выпад, проткнув ему снизу подбородок. Такие удары очень опасны, а если рассчитать момент, то... Но я не рассуждал долго, и выдернув шпагу, сделал еще пару выпадов. Мой клинок задел, чье-то бедро, потом чей-то живот, а потом я отскочил, схватил пистолет, лежащий на бочке. и снова попытался вести переговоры.

- Ваш капитан ранен, позаботьтесь о нем, а меня пропустите.

Но ответом мне были лишь грязные ругательства и проклятия. У меня в уме снова всплыли наставления моего миланского учителя: «Сначала противник вгоняет тебя в роль побежденного, а потом побеждает». Я поднял пистолет и выстрелил, потом схватив его за дуло, и пользуясь небольшой дымовой завесой, сделал несколько отчаянных выпадов. Я слышал, как мои удары достигли цели, и как кричали и чертыхались раненные противники. Потом я увидел, как что-то мелькнуло у меня перед глазами, а потом ощутил, что их заливает кровь. Я снова и снова стирал перчаткой кровь застилавшую мне глаза, и делал отчаянные выпады, результаты которых мой мозг уже почти не мог сохранить. Я чувствовал, как холодный металл входит в мою плоть, то тут то там, но это уже не причиняло боли. Меня согревало сознание того, что я умираю не напрасно, что негодяев, с хамством которых любой простой человек вынужден постоянно мириться, становится все меньше и меньше. Пусть я уже почти не вижу из-за крови, льющийся из раны на голове, но я все еще на ногах, и все еще могу оказывать сопротивление. Это матросское быдло надолго должно запомнить молодого дворянина, который не стал терпеть их выходки, и смог постоять за себя, даже пусть путем своей жизни. Именно такие мысли вертелись у меня в голове, пока в глазах окончательно не потемнело, и я не стал провалился в какую-то черную бездну. И все летел, летел вниз, но так и не мог достичь дна.



 
(33 голосов, среднее 4.27 из 5)

Обсуждение этой статьи на форуме. (2 постов)